1936 год. Расія. Цюмень. Тры гады пасля высылкі з Менска. “Контррэвалюцыянер” Юлій Таўбін, які апошнім часам, як і многія іншыя ягоныя калегі па пяры, быў вымушаны пісаць тое, чаго патрабавалі партыя і савецкая грамадскасць, змоўк зусім. Што такое цішыня для паэта? Гэта пекла. Аднак, пазбаўлены голасу, Таўбін усё-ткі шукаў магчымасці працягваць гаварыць і знаходзіў яе — не першы і не апошні — у перакладах.
Раней яму шмат даставалася за “несавецкасць”, “буржуазнасць”. Юлія Таўбіна злыя языкі ад крытыкі называлі прадстаўніком старой (чытай — несавецкай) інтэлігенцыі. Зайздросцілі? Ён быў ледзь не самым начытаным з усяго россыпу тагачасных літаратурных дыяментаў і пацерак. Ледзь не самым абазнаным у еўрапейскай класіцы і ў тым, што пісалася тады — часам проста на ягоных вачах. Ці мог чалавек, які чытаў і ствараў Паэзію, выціскаць з сябе агіткі?
Пераклады былі ягонай аддушынай. Але не тыя, якія можна і трэба было рабіць раней — напрыклад, палымянага і плакатнага Маякоўскага. Гётэ і Гайнэ — каму б яшчэ па плячы? Акрамя, хіба, Багдановіча.
Цюмень. Адсюль і цяпер яна падаецца далёкай, змрочнай, як золкі лістападаўскі вечар. Заставаліся лічаныя месяцы (а мо і дні) да новага арышту — і расстрэлу. Таўбін пераклаў на рускую ангельцаў і ірландцаў: Уільяма Батлера Ейтса, Гілберта Чэстэртана, Алфрэда Хаўсмана і іншых. Перакладзенае ён адправіў у ленінградскую “Мастацкую літаратуру”, якая тады рыхтавала “Анталогію новай англійскай паэзіі”. Калі б тое было ў Менску, наўрад ці б на старонках анталогіі з’явіліся пераклады, зробленыя апальным паэтам. А ў Ленінградзе не даглядзелі — і надрукавалі.
Юлій Таўбін тых перакладаў ужо не пабачыў. За год да выхаду анталогіі ў свет гэтага выбітнага паэта і таленавітага перакладчыка арыштавалі яшчэ раз і этапавалі ў Менск, дзе 12 месяцаў трымалі ў турме НКУС, дапытвалі і катавалі, пакуль 29 кастрычніка 1937 года выязная сесія ваеннай калегіі Вярхоўнага суда СССР не вынесла Таўбіну прысуд: расстрэл. Паводле даследчыка Леаніда Маракова, паэта расстралялі на наступны дзень — 30 кастрычніка 1937 года, разам з Янкам Нёманскім і Тодарам Кляшторным. А праз 20 дзён у Ленінградзе выйшла “Анталогія новай англійскай паэзіі” — і ў ёй яшчэ гучаў голас Юлія Таўбіна.
У гадавіну тых страшных падзей мы публікуем тыя самыя — апошнія — пераклады, якія 26-гадовы беларускі паэт і перакладчык так і не паспеў убачыць надрукаванымі.
Джон Мейзфилд
Антология новой английской поэзии, изд. "Художественная литература" (Ленинград, 1937; стр. 305)
***
Вот гордых королей толпа.
Их кони — в рысь, знамёна — ввысь,
их копья блещут медью.
Громить и грабить города, —
Вот их мечта —
Гора золы;
Да плугом вывернут волы
Истертый грош; да рвы, валы —
Вот их наследье; сон и мечта.
Считает барыши купец.
В пластах — руда, в портах — суда,
счета в конторах,
Земля — один резной ларец,
Червонцев звон.
Десятник бьёт
Голодных слуг — рабов, чей пот
Принёс хозяину почёт, —
И вот их слава; мечта и сон.
Попы в церквах своих поют,
Кадилен чад — они кричат и бога молят.
Но божества, как мухи, мрут.
Алтарь снесён,
И храм плющом
Оброс — пустой и грязный дом.
Что боги? Их расколет лом,
Расплющит молот; мечта и сон.
Дай, красота, мне вновь познать
Прохладный дёрн, апрельский дождь, вод
отражающих гладь,
Звезды единственный восход,
Чтоб я пришёл твой пир стеречь
От их мечей, счетов и свеч,
Чтоб зверя разумел бы речь
И зёрен сон…
И от неволи был спасён.
Грузы
Ниневийская галера из далёкого Офира
В палестинский порт плывёт, нагружена
Грузом из мартышек и павлинов,
Кедров пиленых, клыков слоновых
И бочонков сладкого вина.
Парусник испанский плывёт от перешейка,
Кренится от взятого на борт добра —
Груза изумрудов и топазов,
Аметистов, перца и корицы,
Слитков золота и серебра.
Грязная британская коптилка прётся по Ла-Маншу
/Мартовский туман стоит стеной/
С грузом из угля, свиной щетины,
Балок, рельс, галантереи
И копеечной посуды жестяной.
Уильям Батлер Йейтс
Роза
"Слова — пустое дело! —
Так Пирс проговорил. —
Не жар ли благоразумных слов
Нашу розу иссушил
Иль, может, ветер из-за горького моря
Повинен в этом был?"
"Её полить только надо, —
Джеймс Конноли в ответ, —
И куст зазеленеет и выбьется на свет.
И будет славою сада
Прекрасной розы цвет".
Но Пирс ему на это:
"А воду где возьмём?
Иссякли все колодцы,
Жара стоит кругом.
И только нашею кровью
Мы розе жизнь спасём".
Алфред Эдуард Хаусман
Восемь часов
Он стоял и слушал. С колокольни
На город слетали брызги четвертей.
Раз, два, три, четыре — в рынок неспокойный,
В скопища людей.
Связан, скован, ожидая часа,
Он стоял, считал их, проклинал свой рок,
И часов вся сила напрягалася,
И ударил срок.
***
Ночь, и мороз силён,
Вьюга завывала дико.
Песню её — всё ту же —
Знаю с былых времён.
Вспоминал я друга Дика —
Как не любил он стужи!..
Иди, зима. Хитёр
Дик: из морей и суши
Сшил себе шубу парень.
Сносу ей нет с тех пор.
Закутан — по самые уши
В земном вертящемся шаре.
Джон Миллингтон Синг
Данни
Их двадцать девять при луне
Сошлось когда-то здесь.
Сказали парни: "Надо сбить
С кривляки Данни спесь.
Зайдёшь ли в Бойль иль в Балликрой —
Стоит повсюду стон.
Прохода девкам не даёт,
Парней увечит он.
А в Киллекристе от него
Две двойни без венца.
А в Кроссмолине он побил
Духовного отца.
Но мы его подстережём
На Мульской переправе,
Мы, десять, выколем глаза,
А десять глотку сдавят".
Пришлось недолго парням ждать.
В ту ночь из ближних сёл,
Посвистывая, матерясь,
Весёлый Данни шёл.
Когда он к броду подходил,
Как сучья заскрипят!
И двадцать девять на него
Набросилось ребят.
Тут Бирну он расквасил нос,
Трём зубы выбил он,
С рукой, прокушенной насквозь,
Бежать пустился Шон.
Но сзади семеро взялись,
И семеро за грудь,
Да в горло семеро впились,
И Данни — не дохнуть.
Кто сапогом его топтал,
А кто пинал как мог,
А двое трубку с кошельком
Стащили под шумок.
Теперь ты видел серый крест?
Кругом кусты да травы…
Там был задушен Данни в ночь
У Мульской переправы.
Гилберт Кит Честертон
Элегия на сельском кладбище
Те, кто трудились для Англии, —
Нашли в ней последний приют,
И певчие птицы Англии
Над их могилами поют.
Но те, кто сражались за Англию
И отдали жизнь за неё, —
О горе, горе Англии, —
Могилы их далеко.
А те, кто правит Англией
По мере скорбных сил, —
О горе, горе Англии, —
Для них ещё нет могил.
Шон О'Фаолейн
Обращение чёрта к лимерикским купцам
(из романа "Гнездо простых людей", 1933)
Прошу вас — мой привет! — сказал он.
Откуда — не секрет? — сказал он.
Как? И кареты нет? — сказал он.
Дорога вам была мила? — сказал он.
А как вам нравится смола? — сказал он.
Уже готовы вам места, — сказал он.
Здесь, у Томондского моста, — сказал он.
Как-никак, я рад, — сказал он.
Показать вам ад, — сказал он.
Позвольте, я вас доведу, — сказал он.
К чему стоять на холоду, — сказал он.
Не трясись, не лопочи, — сказал он.
Всего один лишь шаг, — сказал он.
И будет мой очаг, — сказал он.
А греться будем так, — сказал он.
Пускай причётник Перри, — сказал он.
Нас ссудит флягой шерри, — сказал он.
Но думаю — мала одна, — сказал он.
У лорда Ллойда надо взять вина, — сказал он.
А то пускай Мэгготи Квин, — сказал он.
Притащит нам свой добрый джин, — сказал он.
Хотите ль посмотреть народ, — сказал он.
По обе стороны ворот? — сказал он.
Спейт и Хелпин-сын, — сказал он.
Мануфактурный магазин, — сказал он.
Два компаньона, как один, — сказал он.
Вот Хогс и Бейтман — снова два, — сказал он.
Торф, уголь и дрова, — сказал он.
Для них морозы — трын-трава, — сказал он.
Собачьи здесь у них права, — сказал он.
Бойл, Роч и Фокс, — сказал он.
Два Хелпина и мистер Хогс, — сказал он.
Любую рыбку подадут, — сказал он.
Лишь пожелай — и тут как тут, — сказал он.
У нас в аду полны палаты, — сказал он.
Отборной лимерикской знати, — сказал он.
Поскольку прибыли вы к нам, — сказал он.
Я вам банкет сегодня дам, — сказал он.
Трубите в трубы во весь дух, — сказал он.
Моих зовите лучших шлюх, — сказал он.
Графиню Клару ти-ри-ри, — сказал он.
И даму Калсри, — сказал он.
И короля Иакова, — сказал он.
Он пьёт не хуже всякого, — сказал он.
И Кромвель пусть придёт, и Питт, — сказал он.
И всякий, кто желает пить, — сказал он.
И трам-тарам-тратам, — сказал он.
Труба и барабан, — сказал он.
Пей, ребята, веселей, — сказал он.
И хереса не жалей, — сказал он.
Но что за дрянь ты мне накапал? — сказал он.
На вкус — жёванная шляпа, — сказал он.
Пускай я буду сукин сын, — сказал он.
Но это пойло, а не джин, — сказал он.
Ну что же, мистер Перри, — сказал он.
Давайте мне ваш шерри, — сказал он.
Льют его вот как, — сказал он.
А пьют его вот как, — сказал он.
Пусть Кромвель плюётся, — сказал он.
Мне больше остаётся, — сказал он.
Взгляните на очаг, — сказал он.
Ведь он совсем зачах, — сказал он.
Сиди, окоченев, — сказал он.
Как будто это хлев, — сказал он.
Что я натворил? — сказал он.
Кого я пригласил? — сказал он.
Сам на себя накликал, — сказал он.
Всех вшей из Лимерика, — сказал он.
Я научу вас, как себя вести, — сказал он.
Я чёрт, со мною шутки не шути, — сказал он.
Вы, Хелпины и Спейты, никуда, — сказал он.
Не удрать вам от суда, — сказал он.
Жалеть вас надо ль? — сказал он.
Вы вместо мяса продавали падаль, — сказал он.
Сидеть вам задом на лужке, — сказал он.
На горячей кишке, — сказал он.
Кипящую водку, — сказал он.
Лить вам буду в глотку, — сказал он.
А ты, Бойл и Роч, — сказал он.
И Хогс, и проч., — сказал он.
И Мэгготи Квин, — сказал он.
Пакостный твой джин, — сказал он.
И наш причётник Перри, — сказал он.
Я ощиплю вам перья, — сказал он.
На Брод-стрит и Сброд-стрит, — сказал он.
И Брид-стрит и Гнид-стрит, — сказал он.
И Клар-стрит и Шмар-стрит, — сказал он.
Ругну вас, пугну вас, — сказал он.
В канаву столкну вас, — сказал он.
Зады в ряды, — сказал он.
И головы для борова, — сказал он.
Кипите, воняйте, — сказал он.
Стоните, сдыхайте, — сказал он.
Варитесь, парьтесь, жарьтесь, лимерикцы,
Вот вам, торговцы, судный день, — сказал он.
***
Напиток коварный, зачем ты мне мил?
Не раз ты меня унижал и губил.
Но не верю, чтоб ты мне противником был.
Пока не проснусь я наутро.
Сплошные лохмотья — моё пальтецо,
И галстука нет, и опухло лицо,
Но всё я прощаю тебе, о винцо,
Пока не проснусь я наутро.
Ко мне, мой джин, приятель мой старинный,
Попотчую тебя я хворостиной,
За все грехи ты явишься с повинной
К карману моему, ко мне, проклятый плут.
Сдавлю тебе я глотку с ядом пьяным
И растолку в осколки, как тараном.
Бросал в канавы часто ты обманом
Меня и мой карман, проклятый плут.
Ни пенни нынче нет в моём кармане,
Моё пальто — прореха на изъяне…
Кто виноват во всей подобной дряни?
Карману моему и мне ты враг, проклятый плут!
***
Когда я в Мэрибороу был,
Слыхал я весть такую,
Что некий грешник умертвил
Монахиню святую.
***
Мой древний край родной,
Великий край родной!
Туда, туда стремлюсь душо-ой,
О край отцов святой…
Прощай, приходит час прощанья,
Но не грусти, сдержи рыданья:
Всегда нам с лучшими друзьями
Разлука суждена, разлука суждена-а…
Повешу арфу над плакучей ивой.
Прощай, да будет жизнь твоя счастливой,
Да будет жизнь твоя счастливой...
***
Я ужинать не буду.
Дай мне сюда бумаги и чернил.
Мне узок шлем — исправили ль его?
Разложено ль оружие в палатке?
Всё, повелитель мой, давно готово.
Ну хорошо. Дай мне стакан вина.
Сегодня что-то я не весел духом.
Не так я бодр, как то бывало прежде.
***
О как часто я вижу — опять и опять —
Детских дней моих тихий приют…
Этих дней и тебя, моя родина-мать,
Никогда мне года не вернут.
С сердцем лёгким, как ветер, как ветер весной,
Что раскачивал вязы вдали,
Я играл и резвился под сенью лесной,
У истоков родимого Ли.
О мой остров зелёный, прекрасен ты был,
Ты для мира был кладезем благ,
И неистовых псов-чужеземцев страшил
Преподобного Патрика стяг.
О, когда бы со мной был мой друг дорогой,
Та, с которой мы вместе росли…
Я бы с нею блуждал и обрёл бы покой
У истоков родимого Ли.
О как часто весёлой весенней порой —
Не забыть мне об этих часах! —
Мы скитались весь день, забавлялись игрой
На цветущих его берегах.
Солнце в море скрывалось, и падала мгла,
И закат золотил корабли…
Из простых маргариток венок ты вила
У истоков родимого Ли.
Как бы счастлив я был, если б раньше, чем сил
На чужбине лишусь я один,
Наш ирландский орёл надо мной воспарил,
Возвещая свободу с вершин.
Для тебя, о мой кров, всё отдать я готов —
Всё, до капли последней крови,
Чтоб траву окропить на гробницах отцов
У истоков родимого Ли.
Чтоб траву окропить на гробницах отцов
У истоков родимого Ли.
***
Очарование тихих вод, когда весь мир уснул…
- Нет!
Очарование тихой ночи, когда весь мир уснул…
- Нет, не то!
Очарование ночи на этом сером камне…
Завтра будет он распят.
Мы все распнём его, мы все грешны…
Туманная заря, в тюрьме холодной…
Он заперт ими, в мрачном заточеньи
Пробудет он, пока ты не нарушишь
Покоя тихих вод…
Наполни до краёв пещер прохладных чаши
И возвести о смерти греха…
Восстань, Христос, проснись в своей темнице…
Из книги Шон О'Фаолэйн "Гнездо простых людей", Москва, "Художественная литература", 1941 год. Страницы 103-105, 234-235, 257, 276-277, 292, 294, 295, 327.
Для вокладкі публікацыі выкарыстана фота Fethi Benattallah (крыніца: Unsplash).